Сначала — лишь тишь. Только капает влага.
Потом — первый крик, словно старая шпага
Вонзилась в подушку. И вот уже вой
Стоит под земной, многомильной плитой.

— «Во Имя!» — гремит под низким сводом.
— «За Трон!» — и сера летит хороводом.
Болтер рычит, разрывая тельца,
Что даже не видят стрельца до конца.
Людишки бегут, спотыкаясь о кости
Своих же отцов, что сгнили на злости.
Мать прижимает младенца к груди,
Моля: «Пропусти! Христа ради, пусти!»
Но болтерный залп разрывает и мать,
Младенцу уже никогда не вставать.
Он даже не пискнул — осколок в висок.
Святой, справедливый, великий урок.

Агент Инквизиции, в плаще и с кадилом,
Стоит над телами с усталым, но милым
Выраженьем лица. Он же ангел. Он свет.
Он нёс просвещенье. Сомнений тут нет.
Он трогает сапогом труп старика,
Что сжимает в руке образок свысока,
Но образок тот — не орлик двуглавый,
А нечто иное, иной, грешной славы.

— «Вот видишь, — он шепчет мальчишке-служаке, —
Ересь не в слове, ересь в кулаке,
Что сжат не для знамени. Ересь в иконе,
Что не Императора образ — на троне.
Мы чистим не души. Мы чистим миры.
Мы жнецы Господни, мы дети игры,
Где ставка — всё человечество разом.
Мы чистим заразу священным алмазом».

Мальчишка глядит на кровавую кашу,
Где только что люди искали «папашу»,
Где только что женщины пели в ночи,
И думает: «Где же тут свечи, лучи?
За что мы их так? Почему этот ужас?»
А вслух: «Слава Трону! Мы чистим снаружи
И изнутри. Мы спасаем от скверны.
Мы Империума столп самый верный».

А под ними — город. Не тот, что навер,
Где солнце бывает лишь раз на заре
Технического, сакрального дня.
Там жители — тени. Они ищут дна,
Где можно укрыться от взора Священной,
Где варп не проник, но где страх неизменный.
Там целые семьи ютятся в норе,
И светят гнилушками в этой дыре.
Там дети рождаются с жёлтой водой,
Их учат молитвам и учат: «Не ной.
Придёт Инквизитор, проверит на веру —
Молчи и смотри в его чёрную сферу.
Глаза отводи и молись поскорей,
Быть может, сочтут за зверька, за муравей».

И вот в этой тьме, где не слышен гимн Трону,
Где плесенью скреплена каждая икона,
Где вместо амвола — разбитая баржа,
Идёт проповедник — худой и продажный.
Он шепчет не вслух, он поет, словно ветер:
— «Нас нет! Нас забыли на этом рассвете!
Мы тлен под плитой, мы подошва сапога,
Но нас не достигнет святая нога!»

Но врут проповедники. Глупый народ.
Святая нога уже тут как тут, ждёт.
Наверху, в канцелярии, где пахнет воском,
Где карты разложены старым отброском,
Сидит Аудитор. Он слышит сквозь землю.
Он копит улики. Он терпит и внемлет.
Малейший намёк на нечестный обряд —
И вот уже факелы внизу горят.

— «В Сектор Сумракус, Квартал номер триста,
Замечена ересь, как запах нечиста.
Там шепчут богов, имена, что забыты,
Там в детскую плоть амулеты зашиты.
Спуститься. Очистить. Свидетелей в пепел.
Чтоб даже намёк на костях этих не пел».

И армия Чёрная, в броне глухой,
С псалмами, с chainsword’ом, с живой душой,
Спускается вниз. Это даже не бой.
Это забой.

Старуха ушла. Но остался скрижаль,
Где углем записана эта печаль.
А служка, мальчишка с испуганным взором,
Всё крестится мелко пред чёрным дозором.
Он в Инквизиции с самых пелёнок,
Он знает: здесь каждый — и волк, и ягнёнок.
Здесь стены пропитаны болью столетий,
Здесь даже у стали есть нервы, как плети.

— «Чего ты дрожишь?» — голос карги из-за спин.
— «Ты думал, что Трону служить — это клин,
Что светел и остр? Ты смотри: это Империум.
Он не собор, он огромный инкубатор.
Где миллиарды рождаются, молятся, мрут,
И души, как уголь, в топки идут.
Чтоб Астрономикон вечно горел,
Чтоб Император во тьму не смотрел».

Мальчишка молчит. Он не смеет взглянуть.
Он знает: ещё один неверный путь —
И он сам окажется там, на стене,
Где свежее мясо алеет в огне.
А бабка меж тем достаёт из мешка
Не чётки — позвонки еретика,
Нанизанные на колючую проволоку.
— «Смотри, это память. Прими мою опеку».

ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД (Катикомбы)

А под ними — город. Не тот, что навер,
Где солнце бывает лишь раз на заре
Технического, сакрального дня.
Там жители — тени. Они ищут дна,
Где можно укрыться от взора Священной,
Где варп не проник, но где страх неизменный.
Там целые семьи ютятся в норе,
И светят гнилушками в этой дыре.
Там дети рождаются с жёлтой водой,
Их учат молитвам и учат: «Не ной.
Придёт Инквизитор, проверит на веру —
Молчи и смотри в его чёрную сферу.
Глаза отводи и молись поскорей,
Быть может, сочтут за зверька, за муравей».

И вот в этой тьме, где не слышен гимн Трону,
Где плесенью скреплена каждая икона,
Где вместо амвола — разбитая баржа,
Идёт проповедник — худой и продажный.
Он шепчет не вслух, он поет, словно ветер:
— «Нас нет! Нас забыли на этом рассвете!
Мы тлен под плитой, мы подошва сапога,
Но нас не достигнет святая нога!»

Но врут проповедники. Глупый народ.
Святая нога уже тут как тут, ждёт.
Наверху, в канцелярии, где пахнет воском,
Где карты разложены старым отброском,
Сидит Аудитор. Он слышит сквозь землю.
Он копит улики. Он терпит и внемлет.
Малейший намёк на нечестный обряд —
И вот уже факелы внизу горят.

— «В Сектор Сумракус, Квартал номер триста,
Замечена ересь, как запах нечиста.
Там шепчут богов, имена, что забыты,
Там в детскую плоть амулеты зашиты.
Спуститься. Очистить. Свидетелей в пепел.
Чтоб даже намёк на костях этих не пел».

И армия Чёрная, в броне глухой,
С псалмами, с chainsword’ом, с живой душой,
Спускается вниз. Это даже не бой.
Это забой.

Заржавленным звоном встречает рассвет
Гигант, что на скальном фундаменте вздет.
Не город — соцветие стали и плит,
Где стонет органик и камень скрепит.
Здесь небо пронзают шпили соборов,
Как копья, готовые к туче раздоров.
Здесь в воздухе — ладан, и сера, и гарь,
Здесь смертный, молись и за дверь не ударь!

А в недрах, где свет добирается скупо,
Где стынут цепные клинки у торсупов,
Где пахнет озона разрядом и кровью,
Где Империум сходится с чернью и вдовьем,
Там есть коридоры. Без окон. Без счета.
В них каждое слово — как пуля, как нота.
В них каждый проход — это чрево кита,
И вера здесь вместо святого щита.

Вот келья. В ней пыль золотится на скрепах,
На толстых, как пальцы епископа, цепях.
На дыбе — распятый в одних лишь портах,
Кричит, но уже забывает, зачем.
Напротив — старик в одеянье до пят,
Глаза его, словно два сгустка, горят.
Наперсник из кости, в руке — кадило,
А в сердце — служение, долг и могила.

— «Сын Империума, ты обвинен.
В том, что твой разум был червем заражен.
В том, что сомненье в глазах я прочел,
В том, что в ночи ты молитву не шел.
Сознайся в ереси, грешник, скорей,
И пламя очистит тебя от скорбей.
Сознайся, что слаб ты, что дух твой — тлен,
Что в мыслях ты видел иной, темный плен».

Но пленник молчит, лишь губами жует,
Или это челюсть свело от забот?
Тогда серафим этот (в черном, земной)
Кивает кому-то во тьме, за стеной.
Выходит фигура в глухом балахоне,
Лица не видно, но свет на короне
Имперской, двуглавой, играет едва,
И пахнет от призрака, словно дрова.

Псайкер. Колдун. Библиарий. Палач.
Не спрашивай имя, не прячься, не плачь.
Его приближенье — как скрежет по стали,
Слова его в череп, как гвозди, въезжали:
— «Позволь, я взгляну, что там прячется в нем.
Быть может, там плесень, быть может — проем
В мир, что не Империум, в варп-глубину.
Я тихо войду и разрушу стену».

И пальцы, худые, как лапки кузнечика,
Касаются лба. Это длится не вечность,
Всего лишь мгновенье. Но пленник завыл,
Как зверь, что в капкане все кости пробил.
Глаза закатились, пошла изо рта пена,
Душа с содроганьем рванулась из плена…
— «Он чист», — произносит слуга Императора,
И капля пота со лба его, скорого,
Срывается вниз, на гранитный пол.
— «Но страх его слишком был близок, тяжел.
А страх — это ереси первый росток.
Так вырви же с корнем иссохший цветок».

Старик-инквизитор кивает устало:
— «Ты слышал, дитя? Изначально всё лгало.
Ты думал, что веришь, но в сердце твоем
Червь страха устроил свой проклятый дом.
Во имя Того, кто на Троне Златом,
Кто светит нам всем в этом мире пустом,
Я чищу тебя. Это акт милосердья.
Быстрей, чем еретика дикое зверье».

И факел шипит, прикасаясь к груди.
— «Сквозь пламя, дитя, ты к Трону иди.
Очистись от плоти, слабейшей из скорлупы,
Войди в Золотой, не познавши толпы».
...Бумага и плоть. Треск углей и тиши.
Лишь где-то на башне, на страже души,
В колокола бьют, возвещая приход
Того, кто спасает свой грешный народ.

А в келье уж пусто. Лишь сажа на стенах,
Лишь олово пота на каменных венах.
Да пара сандалий, да горстка золы,
Что прежде боялась и здешней хулы.
Инквизитор снял маску, и видно — старуха.
В глазах ее — вечность, и в ней же — разруха.
Она улыбнулась, перекрестилась,
И в темном проеме опять растворилась.

Спи спокойно, Империум. Вера крепка.
Если нужно, сожжем и отца, и сынка.
Если нужно, проверим на углях и стали,
Чтоб звезды во мраке навек не угасли.
Инквизиция смотрит. Инквизиция ждет.
Тот, кто споткнется — обратно не придет.
И ветер гудит в миллионах колонн:
«Проснись, человек! Ты в беду обречен».